Джим Смэйли прочитал на столбе: "Майлсберри. 2 мили".

- Ага, - вытер он пот. - Значит, через две мили - хлеб, крепкий бульон и коньяк!

У него не было ни пенса, но опыт учит, что главное - знать, чего ты хочешь. Если ты знаешь это твердо, все как-нибудь да приобретешь.

И тут он увидел старика, лежавшего на обочине. Типичный старый бродяга, только - небывалое дело! -в крахмальном воротничке. Крахмалили воротничок еще при королеве Виктории, но это было неважно.

- И не жарко вам, сэр? - наклонился Смэйли над стариком.

Цепляясь за него слабыми руками, тот бормотал:

Сделайте одолжение... в тень, пожалуйста... И воды, воды!

Джим легко перенес его в придорожную рощу. Сбегал к ручью, зачерпнул шляпой воды.

- В самый бы раз вам подкрепиться, - с удовольствием надевая сырую прохладную шляпу, сказал Джим. - Увы, я не при деньгах. Старик с трудом достал шиллинг.

- О-о, это меняет дело! - обрадовался Смэйли.

Торопясь в деревню, уважительно думал об опыте, который велит осознавать, главное, чего ты хочешь.

...Бульон, подогреваясь, булькал в котелке над костерком. Джим, с глиняной трубкой в зубах, блаженно принюхивался. Вдруг он услыхал еще какое-то бульканье.

Запрокинув голову, старик припал к бутылке. С одного взгляда было понятно, что мешать ему не стоит.

- Вот оно как, - сказал Смэйли. -Бедняга вы, бедняга. Ну - пейте, пейте, а я буду закусывать.

И правда, старик оттолкнул и хлеб, и ложку с бульоном. Алкоголь воскресил его, но - диковинным образом. Усмехаясь, Джим слушал, что он несет, и только головой качал в сильных местах.

Так же внезапно старик опомнился.

- Что я тут молол? - прошептал он.

- Да я и не перескажу, сэр, - с уважением ответил Джим. - Все, знаете ли, "ассоциация", да "тресты", да королева Виктория, да Глад-стон... Их вон уже на свете нету.

Старик долго собирался с силами. Потом сказал, чтобы Смэйли достал из его котомки бумагу и карандаш. Что-то писал, останавливаясь после каждой фразы; наконец, сложил трясущимися руками листок пополам.

- Покажешь это полиции. Ступай в деревню. А я буду умирать...

Эй, эй! - вскочил Джим. - Так не годится! Алло, сэр!

Однако вид у старика был такой, что ничего не оставалось, как удариться бегом за людьми.

...Через неделю Смэйли завтракал так же на природе. Майлсберри остался далеко позади. Вспоминать его не хотелось - столько было связано с ним мороки.

На газете перед Джимом стояло пиво, лежало сало и хлеб. Прихлебывая из бутылки, он пробегал газетные строчки. Вдруг собственное имя кинулось ему в глаза. Позабыв жевать, он читал в изумлении:

"На проселочной дороге скончался великий журналист Эндрю Фергюссон. Шесть лет назад, после трагической гибели жены, он исчез, оставив записку: "Вернусь, когда сочту нужным". Оказалось, он превратился в бродягу и пьяницу. Все свое немалое состояние (два дома в Лондоне и пр.) он завешал ухаживавшему за ним другому бродяге, некоему Джеймсу Смэйли".

Придя в себя, Джим достал листок, исписанный шатким почерком. То-то полицейские крючки читали-перечитывали, снимали копии!.. До конца ланча он изучал завещание. Дивился, крутил головой: что только не случается на свете!

Громко прополоскав рот последним глотком пива, свернул газету с пустой бутылкой и хлебными крошками, сунул в куст акации.

- Два дома и пр.! - смеялся он, разрывая завещание на мелкие клочки. - Вот чудак-человек!

Он сдунул с ладони похожую на цвет акации бумажную труху, растянулся на траве, закрыл лицо шляпой и сладко уснул.

В.СЕРГЕЕВ